...

"Полноте расслаиваться" — кричал мне кипарисовый возничий, покачивающийся на ветру в широкополой шляпе с острым верхом, пока серые облака рвали его черный плащ на лоскуты, которыми укрываются ночью зимородки в своих тенистых гнездах. Он испытывал отвращение к моей беспомощности, хотя сам был предан лишь своему всевидящему хозяину. А я, все же был на гране, кудахтал как старая кочерга в жаровне и мог только вертеть головой да кланяться жабообразным клеркам во фраках. Я видел их всех насквозь и это, нужно признаться, не вызывало во мне никакой радости, а только хмурую обреченность. Отвесить бы сочную оплеуху такому обормоту: стоило задуматься, как глядя на свое отражение в отполированном медном тазу, куда по утрам наливаешь студеную воду и окунаешь лицо, чтобы хоть немного отрезветь, — приходиться констатировать, что ведь и сам из тоже же теста. Но нет, я-то хоть задумываюсь о метаморфозах души, а они нет. Но, скажите мне на милость — что толку? Разве это что-то меняет? Не помыслы, а дела отличают одного индивида от других. Доказывать себе, что ты не ровня всему этому сборищу напыщенных и пустодушных болванов нужно ежечасно. А коль так рвешься из рубахи, так может это потому, что манжеты на ней уж плотно и давно тебя сковали. 

"Вот он я, глядите каков! Мне ваше чуждо!" - воскликнуть решаюсь.

"Молчи уж, топорщина".

И так во всем. Средоточие непосильного бремени отчужденности и оцепенения. Но безысходность для дураков, и вот я снова встаю на пятки и хотя бы так, не так как прочие, стараюсь пройти от конторы до пивной бочки.