Беженец

Я похолодел от ужаса, но не я один замер в той комнате. Двери начальника стражи были приоткрыты и призрачный люминесцентный свет сочился оттуда. Мне представилось, будто в глубокой темноте фосфоресцирующая грибница сияет прямо на краю пропасти. Я готов был шагнуть в овраг и раствориться в кладовых забвения, если такие имели место быть в этом поразительном бескрайнем пространстве, где ничто всегда означает нечто и напротив — нечто сводится к ничто. 

Хриплый голос игумена Полтавия надорвал наэлектризованную тишину — он читал заклинание, услышанное от старого городского тополя, который любил жаркое лето и пустые дороги; заклинание, изученное и записанное кропотливо на остатках памяти о детстве всех ребятишек, живших когда-то на той улице, где этому дереву было суждено взрослеть, стареть и умереть. 

Никто не знал, что будет дальше, а если и знал, то едва ли смог бы это сформулировать так, чтобы его поняли. Один, кажется инженер, пролез в окно, толкая свой портфель вперед. Там краснел закат, все было погружено в его инфернальный свет и брызги плазмы подогревали тлеющие тени. Инженер превратился в птицу и улетел. Несколько человек, попроворнее, поспешили за ним и исчезли в легкой дымке, нависшей прямо над бархатными лугами. Я хотел было шагнуть куда-то, просто чтобы меня не заметили, но сделал лишь робкое покачивание, настолько неестественное, что тошно было смотреть на отражение моего силуэта в мертвенно-черной луже. А тем временем мимо прошли довольные пастухи, что сёрбали слабый раствор кумыса своими неровными бородами. Все они были одряхлевшими, но такими жизнерадостными. Они ничего не желали, словно у них было все, что им нужно. Только иногда, в особые безлунные и тихие ночи, они, зацепенев, просили виноград, обращаясь к созвездию Андромеды, при этом выдувая в кривые рога свои прерывистые музыкальные воззвания. 

Утро пришло к нам с корабельным скрипом. Все вокруг валялись на лежанках. Зал хорошо освещался через стеклянную крышу, а в центре возвышалось очень толстое и горбатое дерево, сухое и почти безжизненное — лишь на самых тонких веточках можно было различить, если долго присматриваться, тонкие перламутровые листочки. 

Я потянулся и присел. В тот же момент, мне сообщили, что кучер уже подогнал омнибус ко входу. Зная, чего ему это стоило в это утро, я отпустил его и пошел по дороге пешком. 

Это была старая улица, мощенная отполированным до блеска булыжником; улица плотно обставленная разноцветными двухэтажными домами; улица с молочными лавками, газетными киосками, кафе и афишными тумбами, оклеенными множеством сообщений. На одной такой я прочитал: “Прошу ввергнуть все мои пожитки лорду Е., так как его панталоны стоят намного дороже, чем мой дворец, со всем его содержимым. Я испытал настоящую грусть и подлинную радость в этой жизни.” Другое объявление содержало следующую информацию: “Ветка на которой сижу прочна, подсядет еще кто и она сломается. Ищите свои ветки. Не ходите по чужим. Плотва камень видит, но не осознает.” 

Какая бы упоительная не была эта прогулка и какая бы размеренная жизнь не текла по руслу этой сонной улочки, все было здесь чужим. Пусть приятным, пусть возвышенным, но чужим. Что ждет человека, которого жизнь вышвырнула за борт, да еще и столь внезапно? Но я был цел и ноги мои несли меня дальше.